Дмитрий Шостакович доказал, что мало родиться гением, но важно, в какое время это произошло. Он оказался той фигурой в СССР, которая и мешала, и без которой не могли обойтись. Его не спасла даже известная 7-я симфония, ставшая гимном блокадного Ленинграда – его объявили практически врагом партии и народа. Отвернулись как от прокаженного и заставили читать готовые тексты своего оправдания, написанные чужой рукой. Спасла композитора отчасти необходимость его участия в заграничной делегации, однако это не была свобода, а скорее заклание: пришлось быть марионеткой в руках партийных советских идеологов.

1948 год принес самые большие испытания композитору Дмитрию Шостаковичу, создателю 7-й симфонии, связанной с блокадным Ленинградом. После признания успехов наступило падение и события, заставившие его быть всегда в напряжении. Как говорил Шостакович: «Чемоданчик всегда стоял у двери». Опасался ли он ареста? Скорее всего – да, потому что началась повальная критика его творчества, попавшая под лозунг борьбы с формализмом в музыке.

Это началось немного ранее, затронув сначала литераторов – Ахматову и Зощенко. Тогда Жданов назвал поэтессу «взбесившейся барынькой», а писателя «беспринципным и бессовестным хулиганом». Однако это было только начало. Апогей наступил в 1948 году, когда начали «разоблачать» «космополитов без родины». А все началось с недовольства Сталина оперой Вано Мурадели «Великая дружба», которую он после просмотра назвал не имеющей ценности. После этого и началась чистка в рядах представителей искусства. В январе собрали композиторов не для того, чтобы обсудить проблемы или развитие, а чтобы создать список «антинародных деятелей». Никита Богословский вспоминал, что на заседании всех разместили за столиками по четыре человека, но три были композиторами, а четвертый – никому не известная личность, строчившая без устали что-то в блокнот. На собрании произошла одна ситуация с композитором Сергеем Сергеевичем Прокофьевым.

Он немного опоздал и занял не свое место, а там, где было свободно. Видимо, он очень устал за день, поэтому либо задремал, либо сидел с закрытыми глазами. В это время с трибуны выступал Жданов. Но вдруг в зале разнесся пронзительный голос, что Прокофьев спит, и ему, видимо, скучно слушать речь. Композитор открыл глаза и спокойно спросил: «А вы, собственно, кто?». Человек указал на стену, на которой висел портрет Шкирятова, и сказал: «Вот, это – я», на что услышал ответ композитора: «Ну и что?». Как итог – ругать стали Прокофьева, обвиняя его в том, что он шумит и мешает слушать речь. Его попросили уйти, и Прокофьев не заставил повторять просьбу дважды – спокойно встал и ушел, поэтому оказался первым в «антинародном» списке.

Шостакович болезненно принял незаслуженную критику, хотя этого не показывал. На очередном собрании Союза композиторов продолжали сыпать обвинениями в формализме и в том, что его сочинения не интересны и никому не нужны. Тогда в зале набилось столько людей, что и яблоку негде было упасть, но ряд, на котором сидел Шостакович, был полностью пуст. Рядом никто не рисковал садиться, чтобы не попасть в немилость. Это было одним из наказаний – сидеть изгоем и слушать льющиеся обвинения. Но и это было не все – он должен был признать свою ошибку.

Чтобы это было сделано в правильной форме, когда ему дали слово и он шел к трибуне, кто-то незаметно всунул ему в руку листок. Это был готовый текст его выступления, который он видел впервые. С трибуны он каялся, что не осознавал, что пишет, что исправится, а партия ему открыла глаза. В котел обвинений свое слово вставила и писательница Вера Инбер, сказав, что очень любит музыку, но не представляет, в каком душевном состоянии захотела бы слушать произведения Шостаковича. Композитор сохранял спокойствие и молчание. Единственное, что выдавало напряжение – он постоянно дома ходил по комнате по диагонали. После всех обвинений и критики композитор по-своему выплеснул накопившиеся эмоции – сел и написал «Антиформалистический раек», высмеивая в нем Сталина и раболепие организаторов гонений. Это произведение было прочитано только самым близким и надежным друзьям, а потом спрятано в ящик стола.

Вторым большим испытанием для Шостаковича стало вступление в партию, от которой он держался всегда в стороне, выражая нейтральную позицию, за что многие его уважали. Но время неумолимо внесло изменения. Все началось с того, что на следующий год после обвинений ему позвонил сам Сталин, сказав, что Шостакович едет на Запад в качестве члена делегации. Композитор ответил, что находится в запретном положении и имеет плохое здоровье. Сталин сделал удивленный вид, как если бы ничего не знал, и сказал, что разберется с обвинителями. На следующий день к Шостаковичу действительно пришли кремлевские врачи и хоть его состояние оказалось на самом деле не очень хорошим, побоялись докладывать реальную картину, написав, что он здоров. Композитору пришлось отправиться за границу, где он еще раз пережил ряд унижений. Говорить правду было нельзя, а ему задавали вопросы, и приходилось отвечать идеологическими словами лозунгов про любовь к партии. Даже речь выступления была кем-то написана. Шостакович от себя сказал только одно предложение – что он советский композитор. Оступиться было нельзя, потому что рядом всегда находились люди в штатском. Еще раз в подобную ситуацию Шостакович попал при правлении Хрущева. Участвуя в очередной заграничной делегации, его произведения даже ни разу не включили в программу. Поездка носила явный политический характер, и это сказалось по возвращении Шостаковича домой.

Он узнал, что его собираются назначить секретарем Союза композиторов РСФСР, а это означало, что занимать такую должность может только человек с партбилетом. Дмитрий Шостакович всеми силами пытался препятствовать этому назначению, но информация набрала масштаб, и уже никто не собирался отступать.

Исаак Гликман был другом и тем человеком, который увидел страдания композитора. Он был шокирован, впервые видя Шостаковича в таком виде: со страдальческим лицом, запертый добровольно в комнате и весь в слезах. Это была внутренняя ломка человека, которому чужды были политика и партия. В конце концов он сказал, что не приедет на собрание, когда нужно будет подавать заявление, и Гликман заметил, что после этих слов лицо Шостаковича словно просветлело.

Он сдержал слово и действительно не явился на собрание, которое уже было запланировано с большим пафосом и рекламой. Организаторам пришлось оправдываться перед журналистами и вышестоящими лицами, что это произошло из-за плохого самочувствия Шостаковича. Однако избежать участи композитору не удалось. Ему все же пришлось подать заявление, а потом получить партбилет, после чего ему дали слово.

Шостакович сказал много формальных и общих слов, а в конце произнес: «Всем, что во мне есть хорошего, я обязан…» - все ожидали услышать «партии», но композитор закончил фразу – «моим родителям», так и не признавшись в любви к КПСС. После получения партбилета, многие друзья от него отвернулись, даже не предполагая, как тяжело ему дался этот шаг, ведь в первую очередь он предал себя.

Чтобы соответствовать новой должности, Шостаковичу пришлось создавать «правильную» музыку. Одним из таких произведений была «Песнь о лесах», написанная для Сталина, и которая, к удивлению композитора, получила успех. Сам же он был не в восторге от нее, сказав, что на его взгляд она получилось такой, как если бы писал «левой рукой». Затем пришлось писать симфонии, но одна оказывалась хуже другой. Особенно неудачной получилась 12-я симфония, которую композитор спешил закончить к началу XXII съезда КПСС. Ростропович сказал, что Шостакович просто не стремился создать что-то удивительное после того, как вступил в партию. Это подтверждали слова композитора, сказанные в конце жизни: «Как бы я хотел уменьшить количество симфоний». Время убило гения, и он сделал все, чтобы произведения этого времени не попали в историю. Давид Тухманов - известный советский композитор по песне «День Победы», которая сразу не понравилась, а затем стала хитом. Жизнь музыканта не была сладкой, особенно после развода.

Напишите в комментариях, что Вы думаете по этому поводу

Источник: https://kulturologia.ru/blogs/270226/67599/